Среди т.н. интеллигенции существует достаточно распространенная точка зрения на российскую историю. До Октябрьской революции, — считают некоторые, — существовал идеальный тип русского человека; после же этого исторического события остались одни человеческие отбросы. Думаю, прежде чем делать столь категоричные выводы, стоит прислушаться к свидетельствам современников дореволюционного времени. Одно из них принадлежит замечательному русскому поэту, драматургу и дипломату Александру Сергеевичу Грибоедову (1795—1829).

А. С. Грибоедов. Портрет работы И. Н. Крамского. 1873 г.

Очерк «Загородная поездка» написан в июне 1826-го года. Впервые опубликован в № 76 от 26 июня 1826 года газеты  Ф. В. Булгарина «Северная пчела». В собрания сочинений Грибоедова включается начиная с издания Е. Серчевского «Грибоедов и его сочинения» (СПб., 1858).

Сюжет данного произведения достаточно прост. В один из воскресных дней компания петербуржцев решает на некоторое время покинуть свой суетный город и отправляется в Парголово (пригород Петербурга). Там они попадают на сельский праздник, где звучат русские народные песни, и вот какая картина открывается взору Грибоедова.

Родные песни! Куда занесены вы с священных берегов Днепра и Волги?
<…>
Прислонясь к дереву, я с голосистых певцов невольно свел глаза на самих слушателей-наблюдателей, тот поврежденный класс полуевропейцев, к которому и я принадлежу. Им казалось дико все, что слышали, что видели: их сердцам эти звуки невнятны, эти наряды для них странны. Каким черным волшебством сделались мы чужие между своими! Финны и тунгусы скорее приемлются в наше собратство, становятся выше нас, делаются нам образцами, а народ единокровный, наш народ разрознен с нами, и навеки! Если бы каким-нибудь случаем сюда занесен был иностранец, который бы не знал русской истории за целое столетие, он, конечно бы, заключил из резкой противоположности нравов, что у нас господа и крестьяне происходят от двух различных племен, которые не успели еще перемешаться обычаями и нравами.

Согласитесь, весьма нелестную оценку дал Александр Сергеевич своим современникам.

Александр Грибоедов. Загородная поездка (Отрывок из письма южного жителя). Полный текст

На высоты! на высоты! Подалее от шума, пыли, от душного однообразия наших площадей и улиц. Куда-нибудь, где воздух реже, откуда груды зданий в неясной дали слились бы в одну точку, весь бы город представил из себя центр отменно мелкой, ничтожной деятельности, кипящий муравейник. Ну куда же вознестись так высоко, так свободно из Петербурга? — в Парголово.

В полдень, 21-го июня, мы пустились по известной дороге из Выборгской заставы. Не роскошные окрестности! Природа с великим усилием в болоте насадила печальные ели; жители их выжигают. Дымный запах, бледное небо, скрипучий песок, все это не располагает странников к приятным впечатлениям. Подымаемся на пригорок и на другой (кажется, на шестой версте); лошадям тяжело, но душе легче, просторнее. Отсюда взор блуждает по бесконечной поверхности лесной чащи. Те же ели, но под скудною тенью их редких ветвей, в их тощей зелени, в бездушных иглах нет отрады, теперь же, с крутизны холма, пирамидальные верхи их сглажены, особенности исчезли; под нашими ногами засинелся лес одной полосой, далеко протяженною, и вид неизмеримости сообщает душе гордые помышления. — В сообществе равных нам, высших нас так точно мы, ни ими, ни собою не довольные, возносимся иногда парением ума над целым человечеством, и как величественна эта зыбь вековых истин и заблуждений, которая отовсюду простирается далеко за горизонт нашего зрения!

Другого рода мысли и чувства возбуждает, несколько верст далее, влево от большой дороги, простота деревенского храма. Одинок, и построен на разложистом мысе, которого подножие омывает тихое озеро; справа ряд хижин, но в них не поселяне. Нежная белизна красавиц и торопливость их услужников напоминают… не знаю именно, о чем; но здесь они менее озабочены чинами всякого рода.

Вот и край наших желаний. Все выше и выше, места картинные: мирные рощи, дубы, липы, красивые сосны, то по нескольку вместе стоят среди спеющей нивы, то над прудом, то опоясывают собою ряд холмов; под их густою сению дорога завивается до самой вершины, — доехали.

Тут всякий спешит на дерновую площадку, на которую взбегают уступами, со стороны сада. Сквозь расчищенный просек виднеются вдали верхи башен петербургских. Так рассказывают, но мы ничего не видали. Наше зрелище ограничивалось тем живописным озером, мимо которого сюда ехали; далее все было подернуто сизыми парами; и вот одно ожидание рушилось, как идея поэта часто тускнеет при неудачном исполнении. В замену изящной отдаленности мы любовались тем, что было ближе. Под нами, на берегах тихих вод, в перелесках, в прямизнах аллей, мелькали группы девушек; мы пустились за ними, бродили час, два; вдруг послышались нам звучные плясовые напевы, голоса женские и мужские с того же возвышения, где мы прежде были. Родные песни! Куда занесены вы с священных берегов Днепра и Волги? — Приходим назад: то место было уже наполнено белокурыми крестьяночками в лентах и бусах; другой хор из мальчиков; мне более всего понравились двух из них смелые черты и вольные движения. Прислонясь к дереву, я с голосистых певцов невольно свел глаза на самих слушателей-наблюдателей, тот поврежденный класс полуевропейцев, к которому и я принадлежу. Им казалось дико все, что слышали, что видели: их сердцам эти звуки невнятны, эти наряды для них странны. Каким черным волшебством сделались мы чужие между своими! Финны и тунгусы скорее приемлются в наше собратство, становятся выше нас, делаются нам образцами, а народ единокровный, наш народ разрознен с нами, и навеки! Если бы каким-нибудь случаем сюда занесен был иностранец, который бы не знал русской истории за целое столетие, он, конечно бы, заключил из резкой противоположности нравов, что у нас господа и крестьяне происходят от двух различных племен, которые не успели еще перемешаться обычаями и нравами.

Песни не умолкали; затянули: «Вниз по матушке по Волге»; молодые певцы присели на дерн и дружно грянули в ладоши, подражая мерным ударам весел; двое на ногах оставались: Атаман и Есаул. Былые времена! как живо воскрешает вас в моей памяти эта народная игра: тот век необузданной вольности, в который несколько удальцов бросались в легкие струги, спускались вниз по протоку Ахтубе, по Бузан-реке, дерзали в открытое море, брали дань с прибрежных городов и селений, не щадили ни красоты девичьей, ни седины старческой, а, по словам Шардена, в роскошном Фируз-Абате угрожали блестящему двору шаха Аббаса. Потом, обогатясь корыстями, несметным числом тканей узорчатых, серебра и золота и жемчуга скатного, возвращались домой, где ожидали их любовь и дружба; их встречали с шумною радостью и славили в песнях.

Время длилось. Северное летнее солнце, как всегда перед закатом, казалось неподвижно; мой товарищ предложил мне пуститься верхом, еще подалее, к другой цепи возвышений. Сели на лошадей, которые здесь сродни горным мулам, но из нашей поездки ничего не вышло, кроме благотворного утомления для здоровья. Дым от выжженных и курившихся корней носился по дороге. Солнце в этом мраке походило на ночное светило. Возвратились опять в Парголово; оттуда в город. Прежнею дорогою, прежнее уныние. К тому же суровость климата! При спуске с одного пригорка мы разом погрузились в погребной, влажный воздух; сырость проникала нас до костей. И чем ближе к Петербургу, тем хуже: по сторонам предательская трава; если своротить туда, тинистые хляби вместо суши. На пути не было никакой встречи, кроме туземцев финнов: белые волосы, мертвые взгляды, сонные лица!

<июнь 1826>

Об одном из эпизодов войны с Наполеоном рассказывает Денис Васильевич Давыдов (1784—1839) — русский поэт, литератор, герой Отечественной войны 1812 года.

Карл Гампельн (1794—1880-е). Портрет Дениса Васильевича Давыдова

Мировая история знает немало загадок и парадоксов, над которыми ломает голову не одно поколение учёных. Действительно, как объяснить победу Александра Македонского над Дарием, войско которого, по крайней мере, в несколько раз превышало силы Александра. Или упорное нежелание Марка Антония и Клеопатры готовиться к решающему сражению с Октавианом Августом. К числу таких парадоксов относится и Отечественная война с Наполеоном, когда русской армии противостояло хорошо обученное и обкатанное в предыдущих европейских сражениях войско, военный талант французского императора сравнивался с талантом Александра и Цезаря, а слава непобедимого полководца находилась в самом зените. Более того, за время войны Бонапарт не проиграл ни одного сражения, оставив за собой поле битвы генеральной баталии и оккупировав неприятельскую столицу. То есть, по меркам военной науки тогдашнего времени, Наполеон войну выиграл. И тем не менее ему пришлось спасаться позорным бегством, бросив свою армию на произвол судьбы и едва не угодив в плен, что, как мы знаем, завершилось триумфальным шествием русских войск по Европе до самого Парижа и отречением от престола.

В чём же причина?

Конечно, причина такого масштабного и значительного для мировой истории события не может быть одной-единственной. Причин, в зависимости от точки зрения, может быть сколь угодно много. Но среди них одним из самых значительных обстоятельств является человеческий фактор. Об этом в своих «Записках партизана» рассказывает один из героев Отечественной войны 1812 года — Денис Васильевич Давыдов.

Тут, как говорится, добавить нечего.

9 февраля исполняется 170 лет со дня рождения Анатолия Фёдоровича Кони (1844—1927) — известного российского юриста, государственного и общественного деятеля, литератора, члена Государственного совета Российской империи, почётного академика Императорской Санкт-Петербургской Академии Наук по разряду изящной словесности, доктора уголовного права Харьковского университета, профессора Петроградского университета.

Анатолий Фёдорович Кони

Бывают люди уважаемые и в свое время полезные. Они чест­но осуществляли в жизни все, что им было „дано“, но затем по праву усталости и возраста сложили порабо­тавшие руки и остановились среди быстро бегущих явле­ний жизни, как пограничные столбы былого труда и бы­лого нравственного влияния. Новые поколения проходят мимо, глядя на них, как на почтенные остатки чужой им старины; живая связь между их замолкнувшею личностью и вопросами и потребностями дня утрачена или не чувствуется… Но есть и другие люди — немногие, редкие. В „битве жизни“ они не кладут оружия до конца. Их восприимчивая голова и чуткое сердце работают дружно и неутомимо, покуда в них горит огонь жизни. Они умирают, как солдаты в ратном строю, на действи­тельной службе, не увольняя себя ни в запас, ни в бес­срочный отпуск, и, уже чувствуя дыхание смерти, холо­дящими устами шепчут свой нравственный пароль и лозунг. Жизнь часто не щадит их, и на закате дней, в годы обычного для всех отдыха и спокойствия, наносит их усталой, но стойкой душе тяжелые удары.

Вступая в жизнь с одним поколением, они делятся знаниями с другим, работают рука об руку с третьим, подводят итоги мысли с четвертым, указывают идеалы пятому… и сходят со сцены всем им понятные, близкие, бодрые и поучительные до конца. Они не „переживают“ себя, ибо жить для них не значит существовать да порою обращаться к своим, нередко богатым воспоминаниям.

Эти слова из речи А. Ф. Кони в мае 1885 на похоронах К. Д. Кавелина можно с полным основанием отнести и к самому Анатолию Фёдоровичу, который прожил долгую и яркую жизнь, оставаясь в центре наиважнейших событий политической истории России второй половины XIX и первой четверти XX в. Среди них можно назвать реформы 60-х годов XIX века и последовавший за ними общественный подъём. Четыре войны — Крымскую (1853—1856), Русско-турецкую (1877—1878), Русско-японскую (1904—1905) и Первую мировую (1914—1918), три революции — Первую русскую революцию (1905—1907), Февральскую (1917) и Октябрьскую (1917), а также первые годы Советской власти. На государственную службу по судебному ведомству А. Ф. Кони был зачислен в период правления Александра II 30 сентября 1865 г., однако имя будущего выдающегося судебного оратора, сенатора и члена Государ­ственного совета стало известно русскому обществу, да и всему миру, после процесса Веры Засулич, в котором он был председательствующим судебного заседания. При императорах Алек­сандре III и Николае II А. Ф. Кони неоднократно занимал высшие судебные должности (см. Основные даты жизни и деятельности А. Ф. Кони ниже), был сенатором и членом Госу­дарственного совета. После Февральской революции указом Временного правительства от 30 мая 1917 г. он был назначен первоприсутствующим (председательствующим) в общем собрании кассационных департаментов Сената.

Анатолий Фёдорович Кони. Петербург, середина 70-х годов XIX века.

В годы Советской власти А. Ф. Кони остался в России, был избран профессором кафедры уголовного су­допроизводства Первого Петроградского университета, занимался преподаванием в Институте живого слова и даже Пролеткульте. В эти годы он закончил книги воспоминаний «На жизненном пути», «Отзвуки далёкого прошлого», «Очерки и воспоминания» и подготовил к публикации многие другие свои произведения.

Как литератора А. Ф. Кони узнали в 80-х годах XIX века, когда многие его произведения начали издаваться массовыми тира­жами, а его имя стало известно не только в узкопрофессиональной сфере, но и в кругах ученых, арти­стов, журналистов и писателей, многих из которых он знал лично. Среди них можно назвать Л. Н. Толстого, И. С. Тургенева, Ф. М. Достоевского, Н. А. Некрасова. Кони был другом И. Репина, К. Станислав­ского, Вл. Немировича-Данченко. Будучи крупным судебным, государ­ственным и общественным деятелем, А. Ф. Кони был знаком и с видными представителями чиновничьего мира, где Анатолий Фёдорович ощущал себя «белой вороной» не только потому что позволял себе иметь принципы, политические убеждения и выражать открытое несогласие с позицией правящих кругов, но и потому что разительно отличался, наверное, от всех современных ему чиновников дореволюционной России. Блестящим умом, отсутствием свойственного высоким вельможам чванства и естественностью своих поступков. Вот один из примеров.

Кони в Сенате

Одним из современников А. Ф. Кони был Виктор Петрович Буренин (1841—1926) — поэт и литературный критик, автор еженедельных фельетонов газеты «Новое время». Однако Буренин был известен не только и не столько как литератор, но главным образом как нигилист и зубоскал, для которого не существовало авторитетов, и поэтому любой человек мог стать объектом его циничного и злобного смеха. Известна эпиграмма 1888 года поэта Дмитрия Минаева (1835—1889), адресованная Буренину:

По Невскому бежит собака,
За ней Буренин, тих и мил…
Городовой, смотри, однако,
Чтоб он ее не укусил.

Наверное, трудно найти современного Буренину поэта или писателя, которого бы он не «укусил». Среди его «жертв» можно назвать Брюсова, Блока, Бальмонта, Бунина, Андреева, Горького, Чехова, Короленко… Попытался Буренин поиздеваться и над Кони.

В июне 1891 г. по личной просьбе Анатолий Фёдорович был освобождён от обязанностей обер-прокурора уголовного кассационного департамента Сената и назначен сенатором. Новое назначение было встречено в консервативных кругах с негодованием. Откликнулся на него и В. П. Буренин следующей эпиграммой:

В сенат коня Калигула привел,
Стоит он убранный и в бархате, и в злате.
Но я скажу, у нас — такой же произвол:
В газетах я прочел, что Кони есть в сенате.

Но Кони не остался в долгу и ответил Буренину таким четверостишием:

Я не люблю таких ироний.
Как люди непомерно злы!
Ведь то прогресс, что нынче Кони,
Где прежде были лишь ослы…

Этот эпизод из жизни знаменитого юриста упоминает в небольшом очерке «Обаяние ума», посвящённом памяти А. Ф. Кони, Г. К. Крыжицкий, сын одного из многочисленных друзей Анатолия Фёдоровича — художника Константина Крыжицкого (1858—1911). Приведём и другие небезынтересные истории из этих воспоминаний.

Таких я не поздравляю

Среди «диких невежд сената и седых злодеев Государственного совета», как характеризовал Герцен высших государственных деятелей Российской империи в связи с осуждением Чернышевского, Кони был чем-то вроде белой вороны. В Государственном совете он занимал крайнюю левую позицию, дружил со знаменитым исследователем Средней Азии — соседом по креслу в совете — Семеновым-Тян-Шанским, всегда с иронией, а зачастую и с нескрываемым отвращением отзываясь о многих своих «коллегах». С крайней неприязнью относился он к сенатору Кесселю — представителю обвинения по делу Веры Засулич. Реакционеры торжественно отмечали какой-то юбилей Кесселя. В этот день Кони зашел к нам — мы жили на одной лестнице с Кесселем. На шутливый вопрос, не заходил ли и он приветствовать юбиляра, Анатолий Федорович сердито ответил:

«Таких я не поздравляю».

Старый холостяк

Ему несколько раз предлагали портфель министра юстиции в периоды, когда правительство пыталось заигрывать с общественным мнением. Он отказывался, требуя изъятия тюремного ведомства из ведения министерства юстиции.

А шутя говорил, что предпочитает сохранять независимое положение, и что по той же причине он остался холостяком.

— Представьте себе, — иронизировал он, — большая казенная квартира. Анфилада комнат. Ну, жена… туалеты… выезды… наряды… Несколько детских. Гувернеры, бонны, гувернантки… А что, если вы не угодили начальству и вас выкинули из теплого местечка?..

Вместе с проститутками, карманниками, пьяницами

…Кони возвращался как-то поздно ночью из здания окружного суда домой, на Фурштадтскую (ныне улица Петра Лаврова). На углу одного из переулков к нему подходит какой-то довольно прилично одетый господин и предлагает купить у него трость с золотым набалдашником.

Это часа в два ночи! Опытный юрист, Анатолий Федорович сразу же заподозрил недоброе: палка, очевидно, ворованная.

Затягивая разговор с незнакомцем и якобы рассматривая и оценивая палку, Кони решил дойти до ближайшего городового и там задержать мошенника. Но только он собрался окликнуть городового, как собеседник, опередив Кони, заявил блюстителю порядка, что вот этот «тип» (указующий жест на Кони) собирался-де всучить ему ворованную вещь. Огорошенный Кони хотел было возразить, но «господин» сунул городовому визитную карточку — и был таков.

Кони снова попытался разъяснить недоразумение, но городовой, окинув критическим взглядом невзрачный вид Кони в сильно поношенном пальто, не стал даже и слушать.

— Идем в участок, там разберут.

Пришлось на время забыть тезисы блестящей диссертации о неприкосновенности личности и отправиться под конвоем в часть. И вот один из лучших вершителей российского правосудия сам оказался ввергнутым в узилище и запертым вместе с задержанными проститутками, карманниками, пьяницами.

Кони мастерски описывал обстановку полицейского участка: облезлые стены, часы с кирпичом вместо гири, железная решетка, сонные рожи надзирателей, спертый воздух.

Околоточный надзиратель и пристав опрашивали задержанных, проверяли бумаги, снимали показания, писали протоколы. Попытки Кони обратить на себя внимание властей предержащих привели только к тому, что начальство грубо его одернуло, предложив «знать свое место», и внушительно заявило, что ежели он не угомонится, то его препроводят и в холодную. Убедившись в серьезной постановке дела в участке, Анатолий Федорович поневоле покорился судьбе и решил использовать случай для изучения методов работы ночной полиции. Наконец, уже под утро, совершенно сонный околоточный позвал его к столу, взял новый листок бумаги и, пуская из ноздрей струи дыма, начал допрос.

— Фамилия?
— Кони.
— Чухна?
— Нет, русский.
— Врешь. Ну, да ладно. Там разберут. Звание? Чем занимаешься?
— Прокурор Санкт-Петербургского окружного суда.

Немая сцена… «Еффехт», как говорит один из персонажей Островского. Злополучного пристава чуть на месте тут же не хватил «кондрашка». Он умолял не губить жену, детишек… Словом, дальше все разыгралось почти так, как в чеховском рассказе о чиновнике, чихнувшем на лысину своего начальника. Кони успокоил полицейских, заявив, что был рад на деле познакомиться с обстановкой и ведением дела в учреждениях, подведомственных министерству внутренних дел.

— Хотелось бы только побольше свежего воздуха и… вежливости, — добавил он, насмешливо улыбаясь.

Со всеми на короткой ноге

Обаяние ума — вот в чем заключалась сила Кони. В его пристально-остром взгляде всегда светилась живая мысль, и вы совершенно забывали о его некрасивом, резко характерном лице. Он походил на старого шкипера, не хватало только трубки. Повредив ногу, он передвигался сначала при помощи одной, а затем двух палок, пока, наконец, под старость ему не пришлось пользоваться костылями. Но чувство юмора никогда не покидало его. Узнав, что одна его нога навсегда останется короче другой, он философски заметил: «Ну что ж, значит, я теперь со всеми буду на короткой ноге».

Землевладелец. Имение «Ваганьково»

Я никогда не видел Анатолия Федоровича в парадной форме (да и была ли она у него?), ни «при орденах».

Ненавидел он чинопочитание. Однажды лечился он на одном из немецких курортов. Владельцы отелей наперебой информировали приезжих об остановившихся у них знатных иностранцах.

— Как прикажете вас записать? — обратился один из них к Кони. — Сиятельство? Превосходительство? Нет? Тогда, может быть, тайный или надворный советник? Кто же?

— Землевладелец. Имение «Ваганьково», — ответил Анатолий Федорович, вспомнив о принадлежавшем ему участке на Ваганьковском кладбище.

На вас лица нет

Охотно рассказывал он и о забавных случаях, связанных с его физическими недостатками. Повстречавшись с Кони после перенесенной им тяжелой болезни, одна его знакомая сочувственно воскликнула:

— Как вы плохо выглядите, Анатолий Федорович! На вас просто лица нет!

— Сударыня, — спокойно ответил Кони, — на мне от рождения лица нет.

Проходи, старичок, здесь не подают

Появляясь в обществе в неизменном черном сюртуке, Анатолий Федорович считал возможным в течение долгих лет носить потрепанное старомодное пальтишко, испытавшее на себе все невзгоды «оскорбительного», по выражению Гончарова, петербургского климата. Вот и позвонил он однажды в этом наряде у подъезда особняка одного из своих коллег по Государственному совету, чтобы вручить свою визитную карточку. Старый швейцар с медалями, презрительно оглядев прохожего сквозь едва приоткрытую дверь, сурово пробурчал:

— Проходи, старичок, проходи, — здесь не подают.

Не в коней корм

Кони сам рассказывал об этом с лукавой усмешкой, с какой охотно «обыгрывал» свою фамилию, к слову сказать, не то финскую, не то датскую: Кони. Так, отказываясь от запрещенного ему врачами кушанья, он острил: «Не в коня — вернее: не в коней — корм».

Дамский угодник

Сын знаменитого водевилиста, редактора-издателя журнала «Пантеон» и известной актрисы и писательницы Ирины Семеновны Сандуновой (кабинет Кони украшали бережно хранимые портреты родных), Анатолий Федорович унаследовал от родителей любовь к театру и несомненную артистическую жилку. Но хотя в жилах его и текла «театральная кровь», он не только не стал актером, но и никогда не актерствовал ни как оратор на трибуне, ни как рассказчик в интимном кругу, ни как лектор в широкой аудитории. Он не расцвечивал свои ораторские выступления пестрыми «цветами красноречия», никогда не рисовался перед слушателями, но говорил так выразительно и живо, что вы с пластической отчетливостью видели все то, о чем он рассказывал. Это были великолепные монологи, убеждавшие ясной, отточенной мыслью, увлекавшие образностью, живостью повествования.

Любил он рассказывать о себе, о своих житейских встречах с писателями и артистами, о случаях из своей судебной практики. У него имелся, так сказать, набор любимых рассказов, пластинок, которые он охотно и часто проигрывал. Ему, присяжному оратору и неутомимому говоруну, нужны были не собеседники, а внимательные слушатели.

Он всегда сразу завладевал разговором. При нем все смолкали. И хотя многие его рассказы друзья знали наизусть, все же слушать их вновь и вновь было истинным удовольствием.

Перелистывая сейчас страницы его книг, находишь довольно точную запись его устного изложения. И все же тот, кто никогда не слышал «живого Кони», никак не может составить себе представления о его манере речи, о его мастерстве живого слова. Совершенно прав А. Р. Кугель, утверждавший в некрологе Кони, что его устные рассказы намного превосходили записанные мемуары. Ученик Кони по Училищу правоведения, стяжавший мрачную известность царский министр И. Г. Щегловитов, завидуя ораторскому таланту учителя и остро ненавидя его за приверженность к строгой законности, издевательски называл Кони «соловьем, который сладко поет» и «дамским угодником», намекая на успех, который, несмотря на свою неказистую внешность, Кони имел у женщин.

Совопроснику мира сего

Круг литературных интересов Кони был очень широк.

В 1915 году он подарил мне отдельный оттиск своей чрезвычайно любопытной статьи под названием «Земноводный круг», скромно назвав ее «библиографической справкой».

В ней говорится о старинных русских книгах, содержащих описание разных заморских стран, даются характеристики нравов и обычаев тамошних жителей. В подборке что ни цитата — перл. Смакуя, выписывает автор чудесные старинные обороты речи, эпитеты, словечки, выражения. Вот, например, сообщение о «монокулях об одной ноге, а коли солнце печет, и они могут покрыться ногою, как лапой».

Или вот как современник описывает красавицу Ксению Годунову: отроковица «бровми союзна, телом изобильна… волосы имея черны, аки трубы на плечах лежащи».

И дарственную надпись на этой своей работе Анатолий Федорович, разумеется, сделал в стиле того далекого времени: «совопроснику мира сего».

Обвинительная речь

Анатолий Федорович любил рассказывать об обвинительной речи, с которой он обратился на торжественном банкете к создателям Художественного театра, обвинив их во взломе «четвертой стены» и убийстве милой, всеми горячо любимой… рутины! К. С. Станиславский, как известно, включил эту «прокурорскую» речь Кони в свою книгу воспоминаний. Запись довольно точно передает текст речи, но в изустной передаче Кони сопровождал рассказ великолепной мимикой, иллюстрировал живыми интонациями: он говорил суровым тоном государственного обвинителя, его негодование все возрастало, и только под конец, предлагая подвергнуть виновных самому суровому наказанию — навсегда заключить их в наши сердца, лукаво улыбнулся…

Убийство Цезаря

Любопытно, что даже как театральный зритель Кони оставался юристом. Так, сцену убийства Цезаря в спектакле Художественного театра он использовал для доказательства недостоверности свидетельских показаний: на вопрос, как произошло убийство, все «свидетели», то есть зрители, дали самые разноречивые ответы. Вот и доверяй после этого рассказам очевидцев!

Лошади в Москве, а Кони — в Петрограде!

Юмор не покидал его до конца дней. Ему трудно было добираться в университет с Надеждинской, где он прожил последнюю часть жизни. За ним присылали лошадь. Но вот бывшее конюшенное ведомство перевели в Москву, и ему пришлось отказаться от чтения университетского курса.

Но он и тут шутил: «Подумайте, лошади в Москве, а Кони — в Петрограде!»

Завидный возраст

Очень любил Анатолий Федорович рассказывать о встрече с одним из своих старших соратников по судебной реформе шестидесятых годов 90-летним Вилленбаховым.

Тот пожаловался, что вот в прошлом году поскользнулся у Исаакиевского собора, с тех пор почему-то «ножка стала пошаливать».

— Да, впрочем, мне ведь уже девять десятков. А вам сколько, Анатолий Федорович?

— Семьдесят пять, — ответил Кони.

— Завидный возраст! — вздохнул Вилленбахов.

Некролог

Однажды острый приступ тяжелого недуга приковал Кони к постели. Он обратился за помощью к одному из своих друзей — врачу Н. Тот его внимательно выслушал, похмыкал и задумался. А вместо ответа на вопрос Кони, что же ожидает его дальше, приятель указал на стоптанные туфли у постели пациента и сделал рукой жест (Кони великолепно его имитировал), обозначавший полет и безбрежные воздушные просторы.

Но Кони не только пережил своего друга-эскулапа, но, по причудливому капризу судьбы, оказался его душеприказчиком. И вот, разбирая бумаги покойного, он наткнулся… на свой некролог, написанный доктором в тот самый день, когда он так деликатно сравнил сердце пациента с истрепанными туфлями. Врач только оставил место, чтобы проставить число: месяц кончины был заранее указан!

Основные даты жизни и деятельности А. Ф. Кони

Портрет Анатолия Фёдоровича Кони. Художник Илья Ефимович Репин (1844—1930). Москва, Государственная Третьяковская галерея (1898)

1844, 9 февраля — родился в С.-Петербурге. 1844—1854 — воспитывался дома.

1855—1858 — учился в немецкой школе при церкви св. Анны на Кирочной улице в С.-Петербурге.

1858—1861 — учился во Второй С.-Петербургской гимназии.

1861, июнь — декабрь — студент математического факультета С.-Петербургского университета.

1862—1865 — студент юридического факультета Московского уни­верситета.

1865, июнь — окончил юридический факультет Московского уни­верситета со степенью кандидата прав.

1865, 14 июня — причислен к службе по Государственному конт­ролю в качестве счетного чиновника.

1865, 30 сентября — переведен в Главный штаб с назначением со­стоять при штабе для юридических занятий с утверждением в чине коллежского секретаря со старшинством с 30 сентяб­ря 1865 г. (дата начала государственной службы).

1865, декабрь — опубликована   выпускная диссертация «О праве необходимой обороны».

1866, 18 апреля — перемещен в С.-Петербургскую Судебную палату на должность помощника секретаря палаты.

1866, 23 декабря — назначен секретарем прокуратуры Московской судебной палаты.

1867, 7 ноября — назначен товарищем прокурора вначале Сумско­го, а затем Харьковского окружного суда.

1868, 8 ноября — награжден орденом Святого Станислава II сте­пени с императорской короной.

1869, 6 февраля — определением Департамента Герольдии Прави­тельствующего сената произведен в титулярные советники.

1870, 18 января — назначен товарищем прокурора С.-Петербург­ского окружного суда.

1870, 26 июня — назначен самарским губернским прокурором.

1870, 16 июля — назначен прокурором Казанского окружного суда.

1871, 20 мая — назначен прокурором С.-Петербургского окружного суда.

1871, 9 октября — произведен в чин коллежского асессора.

1874, 1 января — награжден орденом Св. Владимира IV степени.

1875, 17 июля — назначен вице-директором департамента Мини­стерства юстиции.

1875, 2 октября — произведен в чин надворного советника.

1876, 1 января — произведен в чин коллежского советника.

1877, 29 апреля — назначен директором департамента Министерства юстиции.

1877, 1 июня — определением Правительствующего сената утверж­ден почетным мировым судьей по г. С.-Петербургу.

1877, 24 декабря — назначен председателем С.-Петербургского ок­ружного суда с производством в статские советники.

1878, 31 марта — председательствующий в судебном заседании по делу Веры Засулич.

1879, 14 июня — награжден золотым знаком Красного Креста за работу в комиссии Государственного совета по тюремному делу.

1881, 21 октября — назначен председателем гражданского департа­мента С.-Петербургской судебной палаты.

1883, 1 января — за отличие по службе произведен в действитель­ные статские советники.

1885, 30 января — назначен обер-прокурором уголовного кассаци­онного департамента Правительствующего сената.

1886, 13 апреля — награжден орденом Св. Владимира III степени.

1888, 18 октября — командирован в Харьков для руководства след­ствием по делу о крушении  царского  поезда в районе ст. Борки.

1889, 9 апреля — награжден орденом Св. Станислава I степени.

1890, 28 апреля — Советом Харьковского университета возведен в степень доктора уголовного права по совокупности работ.

1891, 5 июня — освобожден от обязанностей обер-прокурора уго­ловно-кассационного департамента Сената, назначен сенатором и поведено присутствовать в уголовно-кассационном де­партаменте Сената с производством в чин тайного советника.

1892, 21 октября — вновь назначен обер-прокурором уголовно-кас­сационного департамента Сената с оставлением в звании се­натора.

1895, 1 января — награжден орденом Св. Анны I степени.

1896, 7 декабря — избран почетным членом Академии наук.

1896, 30 декабря — согласно личной просьбе уволен от исполне­ния обязанностей обер-прокурора уголовно-кассационного департамента Правительствующего сената; повелено при­сутствовать в том же департаменте Сената.

1898, 1 января — награжден орденом Св. Владимира II степени.

1900, 8 января — избран почетным академиком АН по разряду изящной словесности.

1900, 5 июля — перемещен из уголовно-кассационного департамента в Первое общее собрание Правительствующего сената.

1901, 13 ноября — награжден Академией наук Пушкинской Золо­той медалью за критический разбор сочинения Н. Телешова «Повести и рассказы».

1905, октябрь — награжден Золотой медалью Академии наук за рецензирование художественных произведений.

1906, 1 января — награжден орденом Белого орла.

1907, 1 января — назначен членом Государственного совета с остав­лением в звании сенатора.

1907, 15 октября — награжден Золотой медалью Академии наук за рецензирование художественных произведений А. П. Че­хова «Очерки и рассказы».

1909, 12 марта — награжден Золотой медалью Академии наук за критический разбор художественных произведений.

1910, 1 января — Присвоен чин действительного тайного советника.

1911, 25 мая — награжден именным эмалированным значком по­печительства о трудовой помощи.

1911, 3 ноября — награжден Золотой медалью Академии наук за активное участие в работе комиссии по рассмотрению сочи­нений, представленных для участия в конкурсе.

1915, 30 сентября — награжден орденом Александра Невского.

1917, 30 мая — по указу Временного правительства назначен пер­воприсутствующим (председателем) в общем собрании кас­сационных департаментов Сената.

1917, 25 декабря — Решением СНК РСФСР уволен с должности члена Государственного совета с 25 октября 1918 г. в связи с упразднением этого органа.

1918, 10 января — избран профессором по кафедре уголовного су­допроизводства Первого Петроградского университета.

1920, 15 июня — подписан договор о передаче архива А. Ф. Кони за 54 года его деятельности в Пушкинский дом Академии наук.

1924, январь — назначен председателем комиссии Академии наук по устройству юбилея к 100-летию со дня рождения В. В. Стасова.

1924, 9 февраля — Торжественное собрание в Академии наук в Ле­нинграде, посвященное 80-летию со дня рождения А. Ф. Кони.

1926, 15 марта — по представлению Академии наук А. Ф. Кони на­значена персональная пенсия в размере 200 руб. в месяц.

1885—1926 — избран почетным членом юридических, медицинских, филологических, психиатрических и других обществ. В ар­хиве хранится 148 документов, удостоверяющих избрание.

1927, 17 сентября — скончался в Ленинграде.

Источники:
Крыжицкий Г. К. Обаяние ума.
Смолярчук В. И. Анатолий Федорович Кони. М., 1981.

Сегодня очевидцев тех страшных событий остаётся всё меньше и меньше. Постепенно уходит поколение, пережившее все ужасы осаждённого города. Но на страницах документов, дневников, воспоминаний остаётся их живое свидетельство.

Плакат советского художника Ираклия Тоидзе (1902—1985), визуальный символ Великой Отечественной войны, созданный в конце июня 1941 года

Блокада Ленинграда. Об этом событии Великой Отечественной войны написано множество художественных произведений, документальной прозы и мемуаров. Однако большинство из них было создано в советское время и, следовательно, не избежало, в той или иной степени, идеологической правки партийных органов Советского Союза. После распада СССР и отказа от коммунистической идеологии российская публицистика впала в другую крайность. В списках литературы о блокадном Ленинграде одна за другой стали появляться публикации, сделанные опять-таки по трафарету (в данном случае — антисоветскому), которые «разоблачали» корыстолюбие и мелочность тогдашних руководителей города, что, конечно же, не способствовало и не способствует объективному и правильному пониманию одного из самых ужасных эпизодов Великой Отечественной. Поэтому особый интерес представляют свидетельства sine ira et studio (без гнева и пристрастия), одним из которых является книга Николая Николаевича Никулина (1923—2009) «Воспоминания о войне», в которой автор рассказывает не только о том, что ему пришлось пережить в действующей армии, но и о первых месяцах войны и блокады Ленинграда.

Для справки. Николай Николаевич Никулин (1923—2009) — советский и российский учёный с мировым именем, кандидат искусствоведения, профессор и заведующий кафедрой истории европейского искусства XV—XVIII веков Санкт-Петербургской академии художеств имени И. Е. Репина, специалист по живописи Северного Возрождения, научный сотрудник отдела западноевропейского искусства и хранитель коллекции нидерландской и немецкой живописи Эрмитажа, автор свыше 160 статей, книг, каталогов, учебников и учебных пособий («Нидерландское искусство в Эрмитаже», «Нидерландское искусство XV–XVI веков в музеях СССР», «Немецкое искусство в Эрмитаже», «Золотой век нидерландской живописи», «Антон Рафаэль Менгс», «Якоб Филипп Хаккерт» и др.). Закончив в 1941 году десятилетку, добровольцем ушёл на фронт. Принимал участие во многих боевых операциях, проводившихся в Ленинградской области, в прорыве и снятии блокады Ленинграда, в боях за станцию Медведь, города Псков, Тарту, Либаву. Закончил войну в Берлине в звании сержанта. Был четырежды ранен, контужен. За проявленное мужество награждён Орденом Отечественной войны I степени, Орденом Красной Звезды, двумя медалями «За отвагу», медалями «За оборону Ленинграда», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина» и другими наградами.

Отрывки из книги Н. Никулина приводятся по изданию 2013 года с заголовками, которые отсутствуют в авторском тексте.

Весна 1941 года

Весной 1941 года в Ленинграде многие ощущали приближение войны. Информированные люди знали о ее подготовке, обывателей настораживали слухи и сплетни. Но никто не мог предполагать, что уже через три месяца после вторжения немцы окажутся у стен города, а через полгода каждый третий его житель умрет страшной смертью от истощения. Тем более мы, желторотые птенцы, только что вышедшие из стен школы, не задумывались о предстоящем. А ведь большинству суждено было в ближайшее время погибнуть на болотах в окрестностях Ленинграда. Других, тех немногих, которые вернутся, ждала иная судьба — остаться калеками, безногими, безрукими или превратиться в неврастеников, алкоголиков, навсегда потерять душевное равновесие.

Объявление войны

Объявление войны я и, как кажется, большинство обывателей встретили не то чтобы равнодушно, но как-то отчужденно. Послушали радио, поговорили. Ожидали скорых побед нашей армии — непобедимой и лучшей в мире, как об этом постоянно писали в газетах. Сражения пока что разыгрывались где-то далеко. О них доходило меньше известий, чем о войне в Европе. В первые военные дни в городе сложилась своеобразная праздничная обстановка. Стояла ясная, солнечная погода, зеленели сады и скверы, было много цветов. Город украсился бездарно выполненными плакатами на военные темы. Улицы ожили. Множество новобранцев в новехонькой форме деловито сновали по тротуарам. Повсюду слышалось пение, звуки патефонов и гармошек: мобилизованные спешили последний раз напиться и отпраздновать отъезд на фронт. Почему-то в июне-июле в продаже появилось множество хороших, до тех пор дефицитных книг. Невский проспект превратился в огромную букинистическую лавку: прямо на мостовой стояли столы с кучами книжек. В магазинах пока еще было продовольствие, и очереди не выглядели мрачными.

Ленинград готовится к войне

Дома преобразились. Стекла окон повсюду оклеивали крест-накрест полосками бумаги. Витрины магазинов забивали досками и укрывали мешками с песком. На стенах появились надписи — указатели бомбоубежищ и укрытий. На крышах дежурили наблюдатели. В садах устанавливали зенитные пушки, и какие-то не очень молодые люди в широченных лыжных штанах маршировали там с утра до вечера и кололи чучела штыками. На улицах то и дело появлялись девушки в нелепых галифе и плохо сшитых гимнастерках. Они несли чудовищных размеров баллоны с газом для аэростатов заграждения, которые поднимались над городом на длинных тросах. Напоминая огромных рыб, они четко вырисовывались в безоблачном небе белых ночей.

А война, между тем, где-то шла. Что-то происходило, но никто ничего толком не знал. В госпитали стали привозить раненых, мобилизованные уезжали и уезжали. Врезалась в память сцена отправки морской пехоты: прямо перед нашими окнами, выходившими на Неву, грузили на прогулочный катер солдат, полностью вооруженных и экипированных. Они спокойно ждали своей очереди, и вдруг к одному из них с громким плачем подбежала женщина. Ее уговаривали, успокаивали, но безуспешно. Солдат силой отрывал от себя судорожно сжимавшиеся руки, а она все продолжала цепляться за вещмешок, за винтовку, за противогазную сумку. Катер уплыл, а женщина еще долго тоскливо выла, ударяясь головою о гранитный парапет набережной. Она почувствовала то, о чем я узнал много позже: ни солдаты, ни катера, на которых их отправляли в десант, больше не вернулись.<…>

Первая бомбёжка

В августе дела на фронте под Ленинградом стали плохи, дивизия ушла на передовые позиции, а с нею вместе — половина наших курсов в качестве пополнения. Все они скоро сгорели в боях. Ангел-хранитель вновь спас меня: я остался в другой половине. Начались бомбежки. Особенно эффектна была первая, в начале сентября. В тишине солнечного дня в воздухе вдруг возник гул, неизвестно откуда исходящий. Он все нарастал и нарастал, задрожали стекла, и все кругом стало вибрировать. Вдали, в ясном небе, появилась армада самолетов. Они летели строем, на разной высоте, медленно, уверенно. Кругом взрывались зенитные снаряды — словно клочья ваты в голубом небе. Артиллерия била суматошно, беспорядочно, не причиняя вреда самолетам. Они даже не маневрировали, не меняли строй и, словно не замечая, пальбы, летели к цели. Четко видны были желтые концы крыльев и черные кресты на фюзеляжах. Мы сидели в «щелях» — глубоких, специально вырытых канавах. Было очень страшно, и я вдруг заметил, что прячусь под куском брезента.

Бадаевские продовольственные склады

Фугасные бомбы, сотрясая землю, рвались вдали. На нас же посыпались зажигалки. Они разрядили обстановку: курсанты повыскакивали из укрытий и бросились гасить очаги пожаров. Это было вроде новой увлекательной игры: зажигалка горит, как бенгальский огонь, и надо ее сунуть в песок. Шипя и пуская пар, она гаснет. Когда все кончилось, мы увидели клубы дыма, занимавшие полнеба. Это горели Бадаевские продовольственные склады. Тогда мы еще не могли знать, что этот пожар решит судьбу миллиона жителей города, которые погибнут от голода зимой 1941–1942 годов.

Бомбёжки. Немецкие агенты

Бомбежки стали систематическими. Во двор училища угодила фугаска, разорвавшая в клочья нескольких человек, были разбиты здания на соседних улицах, в частности госпиталь (там, где сейчас ГИДУВ). Ходили слухи, что шпионы сигнализировали немецким самолетам с крыши этого здания с помощью зеркала. Ночи мы проводили в укрытиях, вырытых во дворе. Отказали водопровод, канализация. За два часа клозеты наполнились нечистотами, но начальство быстро приняло меры: тому, кто знал два языка, пришлось основательно поработать, а на дворе выкопали примитивные устройства, как в деревне. Потери от бомбежек были невелики, больше было страха. Я сильно перетрусил, когда бомба взорвалась за окном и бросила в меня здоровенное бревно, вышибившее две рамы вместе со стеклами. За секунду до того я почему-то присел, и бревно, пролетев над моей головой, ударилось в стену рядом.

В обстановке всеобщей безалаберности свободно действовали немецкие агенты, по вечерам освещая цели множеством ракет. Одна из ракет взлетела однажды с нашего чердака. Но, конечно, никого обнаружить не удалось, так как все, кто был поблизости, — человек полтораста — бросились ловить ракетчика. Создалась бестолковая и безрезультатная давка. <…>

Внешний вид Ленинграда

Город разительно отличался от того, что был в августе. Везде следы осколков, множество домов с разрушенными фасадами, открывавшие квартиры как будто в разрезе: кое-где удерживались на остатках пола кровать или комод, на стенах висели часы или картины. Холодно, промозгло, мрачно. Клодтовы кони сняты. Юсуповский дворец поврежден. На Музее этнографии снизу доверху — огромная трещина. Шпили Адмиралтейства и Петропавловского собора — в темных футлярах, а купол Исаакия закрашен нейтральной краской для маскировки. В скверах закопаны зенитные пушки. Изредка с воем проносятся немецкие снаряды и рвутся вдали. Мерно стучит метроном. Ветер носит желтую листву, ветки, какие-то грязные бумажки… В городе царит мрачное настроение, хорошо выраженное в куплетах, несколько позже сочиненных ленинградской шпаной:

В блокаде Ленинград, стреляют и бомбят,
Снаряды дальнобойные летят.
В квартире холодно, в квартире голодно,
В квартире скучно нам, как никогда, ха-ха!
Морозы настают, нам хлеба не дают,
Покойничков на кладбище несут.
В квартире холодно, в квартире голодно.
В квартире скучно нам, как никогда, ха-ха! и т. д.

Популярный детективщик Борис Акунин, он же — Григорий Чхартишвили, отказался принять участие в Российском литературном собрании в Университете дружбы народов им. Патриса Лумумбы, мотивируя свой отказ тем, что на этом собрании будет присутствовать президент Российской Федерации — Владимир Путин, а ему — Борису Акунину — не хочется «находиться поблизости от правителя, просто даже в одном с ним помещении» и «изображать кордебалет» «пока в стране есть политзаключенные».

Советский плакат «Не лги никогда!». Художник Галина Шубина (1965)

Пока в стране есть политзаключенные, находиться поблизости от правителя, просто даже в одном с ним помещении, я не могу. Это означало бы, что я считаю для себя возможным внимать речам о прекрасном, исходящим от человека, который держит в тюрьме людей за их политические убеждения.

Нет, не считаю.

Я с удовольствием пообщаюсь с Путиным на темы литературы и чтения после того, как всех «политических» выпустят. Вот обещают скорую амнистию. Посмотрим, распространится ли она на узников 6 мая. Посмотрим, затеется ли третье дело Ходорковского. Посмотрим, отпустят ли Надежду Толоконникову  и Марию Алехину.

А пока — нет, невозможно. Изображая кордебалет вокруг авторитарного правителя, писатель, да и всякий публичный человек, тем самым как бы соглашается с его методами правления.

Далее Акунин добавляет, что кому-то его «позиция покажется вздорной или чистоплюйской». Как же он ошибается! Не вздорной или чистоплюйской, а лукавой!

В Интернет-рецензиях на заявление уважаемого писателя, обсуждаются самые разнообразные проблемы — зачем ему нужны такие демарши, правильно или неправильно обоснован отказ, однако все без исключения рецензенты уверены в том, что Акунин говорит неискренно, т.е., попросту говоря, лукавит, и ни мнимые политзаключённые, ни авторитарный правитель и его режим не имеют для Акунина никакого значения. А если так, то закономерно встаёт вопрос — что же имеет, и к чему вся эта пустопорожняя болтовня и дешёвая риторика?

Некоторые утверждают, что всё дело в дополнительной возможности пропиариться, повысить цитируемость в СМИ и, как результат, увеличить продажи своих произведений. Конечно, увеличение продаж в наше время не самый последний мотив для любых телодвижений, однако, на мой взгляд, причина вовсе не в этом.

Как беллетрист коммерческого пошиба Григорий Шалвович вполне успешен: огромные тиражи, повсеместное употребление литпродукции, востребованность в киноиндустрии. А как русский писатель? Вряд ли.

Для того чтобы «глаголом жечь сердца людей» недостаточно лихо закрученного сюжета и обаятельного героя а-ля Шерлок Холмс. Нужно ещё «в свой жестокий век восславить Свободу» и «призывать милость к падшим», но жизнь в обособленном от простого народа виртуальном пространстве никаких возможностей для этого не предоставляет. А так хочется на шестом десятке, чтобы тебе, как в рассказе Куприна, простые люди пропели «многая лета» вместо предписываемого властью «анафема». Так хочется. Поэтому и появляется игра в оппозиционно настроенную к власти интеллигенцию, эдакая мышиная возня в лучших традициях отечественной псевдокультуры. Посмотрите, вот — новая совесть нации! Мы не хуже тех, что были!

Поживём — увидим. А сейчас ясно лишь одно, господа хорошие: масштаб-то у вас не тот. И Борис Акунин также мало походит на Льва Толстого, как «Запорожец» на «Мерседес».

Только я подумал: как все-таки стремглав мельчает человечество. От блистательной царицы Тамары — до этой вот Тамарочки. От Франсиско Гойи — до его соплеменника и тезки генерала Франко. От Гая Юлия Цезаря — к Цезарю Кюи, а от него уж совсем — к Цезарю Солодарю. От гуманиста Короленко — до прокурора Крыленко. Да и что Короленко? Если от Иммануила Канта — до «Слепого музыканта». А от Витуса Беринга — к Герману Герингу. А от псалмопевца Давида — к Давиду Тухманову.

Так написал Венедикт Ерофеев.

«А от Михаила Бакунина до Бориса Акунина», — добавим мы.

Орест Кипренский. Портрет Александра Сергеевича Пушкина (1827)

Владимир Иванович Немирович-Данченко прожил долгую жизнь: он ро­дился за три года до отмены крепостного права, а умер во время Великой Отечественной войны.

Он был знаком с Анной Петровной Керн, встре­чался с Тургеневым, Достоевским и Толстым, дру­жил с Чеховым и Горьким.

Задолго до создания Художественного театра, будучи совсем еще молодым литератором, Немиро­вич-Данченко приехал в Париж. Здесь он познако­мился с графиней Паниной и в течение некоторого времени сопровождал ее в ежедневных прогулках по самой аристократической аллее Люксембургского сада.

Среди блестящих представителей парижской зна­ти, чинно прохаживавшихся по аллее, Немирович-Данченко обратил внимание на одного человека. Это был уже глубокий старик, но все еще краси­вый, статный, безукоризненно одетый. Всякий раз при встрече с графиней он останавливался, почти­тельно кланялся, затем неторопливо продолжал свой путь.

Между тем Панина никогда не отвечала на уч­тивые поклоны старика и молча проходила мимо, словно не замечая его.

Немирович-Данченко был этим немало удивлен и однажды, набравшись смелости, спросил:

— Ваше сиятельство, кто этот человек?.. Отче­го вы не отвечаете на его приветствия?.. Он всегда вам кланяется, а вы…

— Он обязан мне кланяться, — строго сказала графиня. — Ведь он был мне представлен. Но я ни­когда не отвечала ему… И не отвечу.

— Почему? — спросил Немирович-Данченко.

—    Это Дантес!..

Источник: Ал. Лесс. Вторая стихия. М. 1969