Художник Василий Андреевич Тропинин (1776—1857). Портрет Ивана Ивановича Дмитриева (1760—1837). 1835 год. Музей им. А. С. Пушкина, Москва, Россия

Старший современник Пушкина, друг Державина и Карамзина, русский поэт Иван Иванович Дмитриев (1760—1837) вошёл в историю русской литературы не только как автор первоклассных басен, сатир, стихотворных сказок и эпиграмм, но и как автор песен. Некоторые из этих песен стали русскими народными.

Сегодня многим известен следующий анекдот из жизни Александра Сергеевича Пушкина.

Известный русский писатель Иван Иванович Дмитриев однажды посетил дом родителей Пушкина, когда последний был ещё ребенком. Подшучивая над оригинальным типом лица мальчика и его кудрявыми волосами,  Дмитриев сказал:
— Какой арапчик!
В ответ на это вдруг десятилетний внук Ганнибала неожиданно отрезал:
— Да зато не рябчик!
Можно представить себе удивление и смущение присутствующих, которые поняли, что мальчик Пушкин подшутил над физиономией Дмитриева, обезображенной рябинами.

Однако, кто такой этот Дмитриев, знают далеко не все. А между тем Ивана Ивановича Дмитриева можно отнести к русским литераторам первой величины конца XVIII — начала XIX века, который при жизни пользовался громкой и заслуженной славой.

Иван Иванович Дмитриев. Биографическая справка

Иван Иванович Дмитриев. Тексты песен

Наслаждение

Всяк в своих желаньях волен —
Лавры! вас я не ищу;
Я и мирточкой доволен,
Коль от милой получу.

Будь мудрец светилом мира,
Будь герой вселенной страх,
Рано ль, поздно ли, Темира,
Всяк истлеет, будет прах!

Розы ль дышат над могилой,
Иль полынь на ней растет, —
Всё равно, о друг мой милый!
В прахе чувствия уж нет.

Прочь же, скука! прочь, забота!
Вспламеняй, любовь, ты нас!
Дни текут без поворота;
Дорог, дорог каждый час!

Может быть, в сию минуту,
Милый друг, всесильный рок
Посылает парку люту
Дней моих прервати ток.

Ах! почто же медлить боле
И с тоскою ждать конца?
Насладимся мы, доколе
Бьются в нас еще сердца!

<1792>

Стонет сизый голубочек

Стонет сизый голубочек,
Стонет он и день и ночь;
Миленький его дружочек
Отлетел надолго прочь.

Он уж боле не воркует
И пшенички не клюет;
Всё тоскует, всё тоскует
И тихонько слезы льет.

С одной ветки на другую
Перепархивает он
И подружку дорогую
Ждет к себе со всех сторон.

Ждет ее… увы! но тщетно, —
Знать, судил ему так рок!
Сохнет, сохнет неприметно
Страстный, верный голубок.

Он ко травке прилегает,
Носик в перья завернул,
Уж не стонет, не вздыхает —
Голубок… навек уснул!

Вдруг голубка прилетела,
Приуныв, издалека.
Над своим любезным села,
Будит, будит голубка;

Плачет, стонет, сердцем ноя,
Ходит милого вокруг,
Но… увы! прелестна Хлоя!
Не проснется милый друг!

<1792>

Ах! когда б я прежде знала

Ах! когда б я прежде знала,
Что любовь родит беды,
Веселясь бы не встречала
Полуночныя звезды!
Не лила б от всех украдкой
Золотого я кольца;
Не была б в надежде сладкой
Видеть милого льстеца!

К удалению удара
В лютой, злой моей судьбе
Я слила б из воска яра¹
Легки крылышки себе
И на родину вспорхнула
Мила друга моего;
Нежно, нежно бы взглянула
Хоть однажды на него.

А потом бы улетела
Со слезами и тоской;
Подгорюнившись бы села
На дороге я большой;
Возрыдала б, возопила:
«Добры люди! Как мне быть?
Я неверного любила…
Научите не любить».

<1792>

Тише, ласточка болтлива!

Тише, ласточка болтлива!
Тише, тише; полно петь!
Ты с зарею вновь счастлива,—
Ах, а мне пришло терпеть!
Я расстаться должен с милой
На заре, к моим слезам…
О луна! твой свет унылый
Краше солнышка был нам!

Тише, ласточка болтлива!
Тише, тише; полно петь!
Ты с зарею вновь счастлива,—
Ах, а мне пришло терпеть!
Знать, и сонная мечтала
О любови ты своей:
Ты к утехам рано встала,
А я к горести моей!

Тише, ласточка болтлива!
Тише, тише; полно петь!
Ты с зарею вновь счастлива,—
Ах, а мне пришло терпеть!
О, когда б и ты имела
Участь, равную со мной,
Ты б молчала, а не пела
И встречала день с тоской.

<1792>

Птичка, вырвавшись из клетки

Птичка, вырвавшись из клетки,
Долго в воздухе кружит
И зеленой даже ветки,
Быв напугана, дрожит.

Далеко гнездо свивает,
Не глядит на мягкий дерн,—
По несчастию, уж знает,
Что, где роза, там и терн.

Всем, кто чувствует, в природе
Мила вольность дорога,
Лишь любовник во свободе
Видит злейшего врага.

Он, смотря на те оковы,
В коих долго так стенал,
Всякий день досады новы
От жестокой получал.

Воздыхает и, слезами
Окропя их, говорит:
Не хочу расстаться с вами,
Пусть любезна уморит.

<1794>

Элегия («Коль надежду истребила»)

Коль надежду истребила
В страстном сердце ты моем,
Хоть вздохни, тиранка мила,
Ты из жалости по нем!
Дай хоть эту мне отраду,
Чтоб я жизнь мою влачил,
Быв уверен, что в награду
Я тобой жалеем был!

Если б в нашей было воле
И любить и не любить —
Стал ли б я в злосчастной доле
Потаенно слезы лить?
Нет! на ту, котора к гробу,
Веселясь, мне кажет путь,
За ее жестокость, злобу,
Не хотел бы и взглянуть.

Но любовь непостижима!
Будь злодейкою моей —
Будешь всё боготворима,
Будешь сердцу всех милей!
О жестока!.. о любезна!
Смейся, смейся, что терплю.
Я достоин — участь слезна!
Презрен, стражду и… люблю!

<1794>

Пой, скачи, кружись, Параша!

Пой, скачи, кружись, Параша!
Руки в боки подпирай!
Мчись в веселии, жизнь наша!
Ай, ай, ай, жги!² — Припевай!

Мил, любезен василечек
Рви, доколе он цветет;
Солнце зайдет, и цветочек…
Ах! увянет, опадет!

Пой, скачи, кружись, Параша!
Руки в боки подпирай!
Мчись в веселии, жизнь наша!
Ай, ай, ай, жги! — Припевай!

Соловей не умолкает,
Свищет с утра до утра:
Другу милому, он знает,
Петь одна в году пора.

Пой, скачи, кружись, Параша!
Руки в боки подпирай!
Мчись в веселии, жизнь наша!
Ай, ай, ай, жги! — Припевай!

Кто, быв молод, не смеялся,
Не плясал и не певал,
Тот ничем не наслаждался,—
В жизни не жил, а дышал.

Пой, скачи, кружись, Параша!
Руки в боки подпирай!
Мчись в веселии, жизнь наша!
Ай, ай, ай, жги! — Припевай!

<1795>

Всех цветочков боле

Всех цветочков боле
Розу я любил;
Ею только в поле
Взор мой веселил.

С каждым днем милее
Мне она была;
С каждым днем алее,
Всё как вновь, цвела.

Но на счастье прочно
Всяк надежду кинь;
К розе, как нарочно,
Привилась полынь.

Роза не увяла —
Тот же самый цвет;
Но не та уж стала:
Аромата нет!..

Хлоя! Как ужасен
Этот нам урок!
Сколь, увы! опасен
Для красы порок!

<1795>

Куда мне, сердце страстно

Куда мне, сердце страстно,
Куда с тобой бежать?
Здесь должен я всечасно
Печаль мою скрывать.

Друзья мои пеняют,
Что я всегда уныл;
Увы! они не знают,
Таков ли прежде был!

Ах! некогда на лире
И я, резвясь, играл;
И я путь скромный в мире
Цветами устилал.

О, грустно вспоминанье!
Не медлим ни часа —
Пойдем сокрыть стенанье
В дремучие леса.

Там горестью глубокой
Никто не укорит,
Ни имени жестокой
При мне не повторит.

Пускай один с тобою
Я буду горевать,
И непрестанно Хлою
Винить, обожать.

<1795>

Песня («Юность, юность! веселися»)

Юность, юность! веселися,
Веселись, пока цветешь;
Пой, пляши, люби, резвися!
Ах! и ты как тень пройдешь!

Други, матери-природы
Слышите ль приятный глас?
Составляйте ж хороводы,
Пойте, ваш доколе час.

В жизнь однажды срок утехам,
Пролетя, не придут вновь!
Дайте руку играм, смехам,
Призовите и любовь.

А певца, который с вами
Уж резвиться устарел,
Увенчайте хоть цветами,
Чтоб еще он вам пропел.

Юность, юность! веселися,
Веселись, пока цветешь;
Пой, пляши, люби, резвися!
Ах! и ты как тень пройдешь!

<1795>

О любезный, о мой милый!

О любезный, о мой милый!
Где ты власть небесну взял?
Ты своей волшебной силой
Нову жизнь и душу дал.

Прочь, печали и напасти!
Прочь, заботы! — вас уж нет!
Покоряся нежной страсти,
Я гляжу на новый свет.

Всё в нем лучше, веселее,
Всё об милом говорит;
Даже солнышко светлее
Для меня теперь горит;

Даже я сама кажуся,
Милый, лучше от тебя;
Величаюся, горжуся,
Больше чувствую себя;

Лучше, кажется, играю
И приятнее пою;
Всё мне рай и всем питаю
Страсть, любовь к тебе мою —

Страсть, навеки воспаленну!
Что скажу я наконец?..
Ты украсил всю вселенну,
Ты мой ангел, мой творец!

<1795>

Что с тобою, ангел, стало

«Что с тобою, ангел, стало?
Не слыхать твоих речей;
Всё вздыхаешь! а бывало,
Ты поешь, как соловей».

— «С милым пела, говорила,
А без милого грущу;
Поневоле приуныла:
Где я милого сыщу?»

— «Разве милого другого
Не найдешь из пастушков?
Выбирай себе любого,
Всяк тебя любить готов».

— «Хоть царевич мной прельстится,
Всё я буду горевать!
Сердце с сердцем подружится —
Уж не властно выбирать».

<1796>

 Примечания к песням

¹ Эта песня есть точное подражание старинной простонародной песне.
² Известный припев одной из цыганских песен.

Выдающийся русский поэт, писатель и историк Николай Михайлович Карамзин (1766—1826). Портрет работы В. А. Тропинина (1818)

Имя Николая Михайловича Карамзина (1766—1826) не нуждается в особом представлении любителям русской культуры и словесности. Это выдающийся русский писатель, поэт и общественный деятель, Почётный член Императорской Академии наук (1818), Действительный член Императорской Российской академии (1818), редактор «Московского журнала» (1791—1792) и «Вестника Европы» (1802—1803).

Но наибольшую известность — как в России, так и за её пределами — Карамзин получил как историк и историограф, создатель «Истории государства Российского» (тома 1—12, 1803—1826 гг.) — одного из первых обобщающих трудов по истории России, в котором содержатся любопытные сведения о том, какую музыку сочиняли и исполняли древние славяне.

Отрывок из главы «О физическом и нравственном характере славян древних»

Не зная выгод роскоши, которая сооружает палаты и выдумывает блестящие наружные украшения, древние Славяне в низких хижинах своих умели наслаждаться действием так называемых искусств изящных. Первая нужда людей есть пища и кров, вторая удовольствие — и самые дикие народы ищут его в согласии звуков, веселящих душу посредством слуха. Северные Венеды¹ в шестом веке сказывали Греческому Императору², что главное услаждение жизни их есть музыка, и что они берут обыкновенно в путь с собою не оружие, а кифары или гусли, ими выдуманные. Волынка, гудок и дудка были также известны предкам нашим: ибо все народы Славянские доныне любят их. Не только в мирное время и в отчизне, но и в набегах своих, в виду многочисленных врагов, Славяне веселились, пели и забывали опасность. Так Прокопий³, описывая в 592 году ночное нападение Греческого Вождя на их войско, говорит, что они усыпили себя песнями и не взяли никаких мер осторожности. Некоторые народные песни Славянские в Лаузице⁴, в Люнебурге⁵, в Далмации⁶ кажутся древними^{7 (152)}: также и старинные припевы Русских, в коих величаются имена богов языческих и реки Дуная, любезного нашим предкам, ибо на берегах его искусились они некогда в воинском счастии. Вероятно, что сии песни, мирные в первобытном отечестве Венедов, еще не знавших славы и победы, обратились в воинские, когда народ их приближился к Империи⁸ и вступил в Дакию⁹; вероятно, что они воспламеняли сердца огнем мужества, представляли уму живые картины битв и кровопролития, сохраняли память дел великодушия, и были в некотором смысле древнейшею Историею Славянскою. Так везде рождалось стихотворство, изображая главные склонности народные; так песни самых нынешних Кроатов¹⁰ более всего славят мужество и память великих предков: но другие, любимые Немецкими Вендами¹¹, возбуждают только к веселью и к счастливому забвению житейских горестей; иные же совсем не имеют смысла, подобно некоторым Русским; нравятся одним согласием звуков и мягких слов, действуя только на слух и не представляя ничего разуму.

Источник: Карамзин Н. М. История государства Российского. Том 1. Глава III «О физическом и нравственном характере славян древних». Стр. 78—80

Примечания:

¹ Венеды — древний восточноевропейский народ эпохи Античности, рассматриваемый как возможный предок славян.
² Греческий Император — Император Восточной Римской или Византийской империи с официальным титулом «Басилевс ромеев».
³ Прокопий — вероятно, ошибка Карамзина. Прокопий Кесарийский — выдающийся историк ранней византийской эпохи родился на исходе V в. н. э. и скончался в шестидесятых годах VI в. н. э.
⁴ Лаузиц — регион, расположенный на территории немецких земель Саксония и Бранденбург и юго-западной Польши.
⁵ Люнебург — ганзейский немецкий город в Нижней Саксонии, в 50 км к юго-востоку от Гамбурга.
⁶ Далмация — историческая область на северо-западе Балканского полуострова, на побережье Адриатического моря, большая часть которой располагается на территории современной Хорватии, меньшая — Черногории.
^{7 (152)} Memor. popul. II, 61. Прокопий называет сии песни Аварскими единственно для того, что Греки считали Аваров и Славян как бы за один народ. См. еще Гебгарди в Gesch. der Slav. T. I, стр. 6 (Примечание Карамзина)
⁸ Империя — имеется в виду Западная Римская империя со столицей в Риме.
⁹ Дакия — историческая область времён классической античности. Во времена Римской империи к Дакии причисляли обширные горные и равнинные земли, прилегающие к северу Балканского полуострова, располагавшиеся между Тисой, Дунаем, Днестром и Карпатами.
¹⁰ Кроаты — То же, что хорваты.
¹¹ Венды (также венеды или винды) — средневековое германское собирательное название всех соседних немцам славян.

Страница русской летописи «Повесть временных лет»

Личность Великого князя киевского Святослава Игоревича можно назвать знаковой для русской истории. При нём, после завоевания Болгарского царства, русские впервые заявили о себе как о силе, с которой был вынужден считаться даже василевс ромеев (византийский император). Знаменитый русский историк Николай Карамзин назвал его Александром Македонским нашей древней истории.

Но всё это — сухие исторические факты. А как на самом деле выглядел киевский князь Святослав?

Византийский историк Лев Диакон в своей «Истории» (глава IX, 11) оставил нам описание внешности князя при встрече с императором Иоанном Цимисхием после заключения мирного договора под Дористолом в 971 году (отметим в скобках, что византийцы передавали имя «Святослав» как «Сфендослав», а русских называли скифами).

После утверждения мирного договора Сфендослав попросил у императора позволения встретиться с ним для беседы. Государь не уклонился и, покрытый вызолоченными доспехами, подъехал верхом к берегу Истра, ведя за собою многочисленный отряд сверкавших золотом вооруженных всадников. Показался и Сфендослав, приплывший по реке на скифской ладье; он сидел на веслах и греб вместе с его приближенными, ничем не отличаясь от них. Вот какова была его наружность: умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос — признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные, но выглядел он угрюмым и диким. В одно ухо у него была вдета золотая серьга; она была украшена карбункулом, обрамленным двумя жемчужинами. Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближенных только чистотой. Сидя в ладье на скамье для гребцов, он поговорил немного с государем об условиях мира и уехал. Так закончилась война ромеев со скифами.

Лев Диакон. История. Перевод М. М. Копыленко. Издательство «Наука». М., 1988

Приведём также текст примечания советских византинистов М. Я. Сюзюмова и С. А. Иванова к данному отрывку.

Облик киевского властителя должен был производить ошеломляющее впечатление на византийцев, ибо противоречил их собственным нормам самым вопиющим образом: ромеи стригли волосы только по случаю траура или судебного осуждения. Ходить стриженым представлялось уделом шута или фокусника. Усы мужчины, видимо, брили, зато бороды отпускали. Наконец, серьги среди мужчин носили только дети и моряки.

А вот как изобразил встречу Святослава с Цимисхием русский художник Клавдий Лебедев.

Клавдий Лебедев. Встреча киевского князя Святослава Игоревича с византийским императором Иоанном Цимисхием